Александр Дашевский

 

ЧЕРНОВ, ВСТАВАЙ!

 

Леониду Костюкову

 

Закончив институт, женившись, постояв у Белого дома с термосом и бутербродами и родив детей, Чернов с женой и детьми приехал в Аргентину. Приехал насовсем. Были причины. Не о них сейчас речь. Чернов неплохо знал испанский (зубрил еще в Москве, по сериалам) и на всякий случай даже выучил главу из «Дон Кихота».

Десять аргентинских лет не пропали впустую. Чернов уже хорошо понимал что есть что в Аргентине, равно как и кто есть кто в его жизни, а кроме того, работал на дона Альфонсо. Первое время Чернов служил в чертежной мастерской у дона Альенде, но дон Альфонсо предложил больше и Чернов, подумав пару недель, полетел к нему.

Роза, мать дона Альфонсо, каждый день приходила в контору и готовила на десятерых. Чернов был ей симпатичен, поскольку напоминал старшего сына Сальвадоре, который пятнадцать лет назад задушил богатого крестьянина, свидетеля-священника и солдата, ранившего Сальвадоре у границы с Парагваем. Родственники приказали Розе забыть о сыне-подонке, а дон Мигель, ее муж, сжег на площади вещи Сальвадоре и отдал контору младшему сыну — Альфонсо.

Роза достойно держалась на людях, в одиночестве сживаясь с печалью. Дон Мигель поседел от позора и почти не выходил из дома. Роза много думала о себе и сыне, в результате появился толстый блокнот, в который Роза честно записала все, что заставляет ее не задохнуться от горя. Через пару лет после трагедии вышла ее первая книжка стихов о родине.

Дон Мигель умер, так и не распечатав письмо Сальвадоре.

После смерти дона Мигеля Роза жила одна. Мужчины вносили в ее жизнь хаос, которому Розе надоело подчи-няться. Чтобы занять себя, Роза приходила в контору сына готовить еду. По праздникам она надевала черное бархатное платье, оставшееся со времен траура, украшая его брошью из слоновой кости.

Окна конторы выходили на площадь Свободы.

Чернов скучал.

Дон Альфонсо в юности был коммунистом.

Чернова два раза едва не выгнали из комсомола.

Роза часто просила рассказать ей о мавзолее.

Чернов к своему стыду еще не избавился от гнусной привычки вспоминать ни к чему не обязывающие, до неприличия благополучные студенческие годы. Как по пояс в воде он готовил яичницу с помидорами в общежитии института Гражданской авиации, например. Странно, но неуловимое счастье, за этим последовавшее, уже не вспомнить. Память как ветер — не угадать, куда дунет. Да и приказать глупо.

Чернову снится, что у него украли красный пропуск на Патриаршьи пруды, зато в троллейбусе он находит три  спецпропуска на Арбат (такие пропуска субпрефект Волопасов подписывает лично, кровью). Первый пропуск Чернов оставляет себе, второй дарит жене, а третий тут же обменивает на синий утренний пропуск на Покровку и шикарный, розовый вечерний на верхнюю половину Бульварного кольца.

Почему он отчетливо видит себя с довольными стервами около обугленного трансформаторного щита и не помнит сто раз утвержденный сердцем путь по Тверской с теми, кого действительно любил? А первый Макдональдс, Макдональдс бесценный! Где ты? Что ты? Куда?

Теперь Чернов ходит в Макдональдс дона Ромеро. Говорят, он лучший в Аргентине.

— Интересно, зачем президент Линкольн научил американцев улыбаться и жрать эти грязные гамбургеры? — ис-кренне недоумевает Роза.

— Но без этого тяжело стать сверхдержавой, — возражает Чернов, — у каждого свой путь.

— Ты что, за гринго? — взвивалась Роза. Пламенная речь Розы пылала огнем — она любила свой народ и страну.

“А ведь у них даже депрессия была Великой”, — думает Чернов. — “С другой стороны, Вселенной грозят серьезные проблемы, если в Америке начнут думать, в Европе пить, а в России работать”.

 

Чернов из упрямства так и не обзавелся машиной, ездил на синем городском автобусе две остановки до конторы дона Альфонсо. Конечно, синий троллейбус выглядел бы намного логичнее, но у дикарей свои привычки.

Жена Чернова прекрасно готовит ганмареллу.

Дон Альфонсо против боя быков. Предыдущий начальник, дон Альенде, — за. Кажется, он был правым, хотя какое это теперь имеет значение.

Расти детей, пей пиво, смотри «Летучую мышь».

 

В порыве откровенности Чернов рассказал Розе про Арбат, синий троллейбус, подробно описал его, объяснил, что надо сделать, чтобы он смог самостоятельно передвигаться по улицам. Роза не хотела верить, хотя часто слышала о трамвае, когда гостила у сестры в Европе.

Роза не поверила в синий троллейбус — что-то еще мешало ей, кроме ментальности. Может быть, Синяя птица, о которой при всяком удобном случае рассказывал ее старый приятель, профессор дон Гуэрро. Чернов вздыхал, жалея зря потраченное время, хотя справедливее было бы пожалеть себя.

Сериалы Чернов не смотрел из принципа. Его телевизор показывал редких животных, новости, предсказывал котировки акций, преподносил новых красивых женщин и уверенных в себе суетливых мужчин. За десять лет осторожной игры на телебирже Чернов заработал 3987 долларов 45 центов. Деньги ушли на культуру—кабельное телевидение, газеты, большой теннис и самосовершенствование семьи Черновых.

Иногда жена Чернова по привычке делала пельмени, по пять килограммов зараз. Чернов носил их на работу, дон Альфонсо осторожно цеплял вилкой раскаленные белые комки и просил добавки. Роза заставляла Чернова принести рецепт, теряла, и через пару лет все повторялось снова.

Черновские пельмени напоминали дону Альфонсо о России. В Москве он был три или четыре раза. Ему очень понравилась Красная площадь, Ленинские горы, Матрешки, Золотое кольцо и предупредительная переводчица Анна Федоровна Петрова, приставленная к нему КГБ. Днем она не подпускала людей и переводила, зато ночью по просьбе дона Альфонсо доставала из шкафа хлыст и надевала черное кожаное белье с блестками. Дон Альфонсо стонал от счастья, за окном весело сверкали дорогие рубиновые звезды.

"Дорогой город N-Алабамос! Хотелось бы заметить, вернее, не заметить, а попросить, поскольку заметить я могу и сам, без вашей помощи..."

Свои просьбы, накопившиеся за длинный вечер стра-стных размышлений с бутылкой пива около выключенного телевизора, Чернов наутро забыл. Наутро он вошел в кабинет шефа и попросил прибавки в зарплате. Дон Альфонсо, неуловимо поморщившись, согласился.

— Есть такое слово — надо, — часто повторяла его мать, Роза, и в зависимости от возраста дона Альфонсо давала ему подзатыльник, ставила в угол, плакала у телевизора или уходила в свою комнату.

Эта сомнительная бойскаутская мудрость рано села на шею Чернова. Чернов улыбался почти как взрослый, когда вместо велосипеда ему подарили кошмарный деревянный пенал и пластмассовую закладку дня книг. Сам понял, что надо делать, хотя никто его не учил и не приказывал. Впрочем, Чернов не знал, как вести себя в концлагере, когда его привезли на экскурсию двадцать лет спустя. Человеческий этикет не столь всеобъемлющ, как кажется.

Пенал Чернов выбросил в ведро. Закладка была сделана в форме ножа и, пока не сломалась, помогала Чернову в нелегком деле самоутверждения.

Иногда посреди обеда дон Альфонсо бросает тарелку на пол, совсем как в детстве; не доев, скрывается в старом кабинете дона Мигеля, украшенным огромным глобусом и пятью невероятно кривыми зеркалами.

В такие минуты Роза до слез обижалась на сына. Мать Чернова поступала также.

"Все, что мы знаем о своих детях — так это их имена и количество. Да и то не всегда", — говорила Роза, когда делила пиццу. Чернов не раз хотел продолжить ее мысль, но не было то сил, то повода, то необходимости.

Когда падают цены на нефть, а бензин стоит дороже молока, дон Альфонсо врывается в кабинет Чернова, бьет по столу мраморной чернильницей, ругает чиновников за коррупцию и костерит правительство за высокие налоги.

Чернов вздыхает на своем стуле, поскольку знает, что правительство и отечество не выбирают. Но иногда ярость дона Альфонсо находит нужный рычажок и Чернов, вздымая кулак, приводит свои примеры и скоро, кажется, начнет хватать вторую чернильницу.

“Кто вам сказал, что наша жизнь — это...... (нужное вписать). Конечно........ (нужное вписать), но разве.......? (нужное вписать). Не обязательно быть детективом, чтобы доказать, что вы все время что-то вписываете, да еще принимая собственные каракули за циркуляры, спущенные сверху”.

Жена Чернова зачастила к психоаналитику. После вто-рого сеанса Чернов подвергся осторожному телефонному допросу, закончившемуся осторожным пожеланием найти себе хорошего специалиста. Психоаналитик жены оказалась неглупой женщиной, Чернов быстро понял, что жена нашла себе платную подружку, жалел жену, хотя в смысле дружбы, вернее, в смысле пародии на нее, его собственное положение было еще более аховым — дон Альфонсо — это лучшее, что у него было в Аргентине.

Дочь Чернова изо всех сил влюбилась в круглолицого диссидента Кузнецова, вызывавшего подспудное раздражение большинства мыслящих людей. Дон Кузнецов был женат, издавал правую газету «Наши прерии», с нескрываемым презрением относился к Чернову и его полумосковскому бытию. Чернов не сдавался, натужно высмеивая дона Дурака, хотя ему было до слез жаль дочь.

Но переубеждать дочь — только хуже делать, убить ду-рака Кузнецова нельзя, настучать его жене — подло (кстати, с женой Кузнецова, родившейся в Ленинграде, было о чем поговорить — у нее достойное образование и комплексы, а в Аргентине каждый интеллигентный человек на вес золота), хотя кого стоило любить, кого ненавидеть — покажет время.

Если попросите, конечно.

 

Надо воздать должное Кузнецову — извергом он не был. Он и жену свою любил по-своему, по-кузнецовски, детей дрессировал с утра до вечера. Особенно бритоголового отличника Мигеля, на глазах у класса порвавшего советский паспорт своего друга.

К счастью, гора свалилась с плеч, когда дочь познакомилась на пляже с молодым и очкастым неомарксистом Родригесом, озабоченным проигрышем любимой команды и спасением моржей во всем мире.

Конечно, дон Кузнецов в бешенстве. Обрывает телефон, дарит дочери духи и доску для серфинга, пытается подкупить Родригеса, но и это не помогает.

Родригес из хорошей семьи. Отец работает в банке, мать — хозяйка автоматической химчистки. Родригес трогательно здоровается с Черновым, от волнения переходя на русский.

Из уважения к его дочери он уже прочел всего Толстого-Чехова-Достоевского, — набор, скорее необходимый для получения советского гражданства, чем для реального бытия с бывшим советским человеком. Чернов готов поспорить, что у Родригеса есть тайна.

 

Мария, старая подруга Розы, накануне Дня республики приходит в контору с фотографиями спрятанных партизан. У дона Мигеля она проработала сорок лет. Пока Мария Лолобас вытирает слезы, Чернов бережно держит альбом с партизанами. За одного из них Мария вышла замуж.

— Этот? — переспрашивает Чернов.

— Нет, что ты! От него всегда пахло луком!

— Я всегда думала, что этот, — спорит Роза.

— Я лучше знаю кто. Надеюсь, ты помнишь, что дон Диего подарил нам на свадьбу?

— Ну разумеется, — обижается Роза.

Чернов никого не спас. Никто не приходил к Чернову прятаться. Немногие умоляли его о человеколюбии.

Сын Чернова, никого не предупредив, уехал с подружкой в Лиссабон — учиться на инженера-строителя.

Потертый синий автобус везет Чернова на работу. Первый дождь в году. Девушка за рулем улыбается Чернову. Старший бухгалтер дон Педро отгадывает кроссворд, у окна грустный психолог-кинематографист Арсений водит пальцем по мокрому стеклу, дон Альфонсо помогает матери выйти из машины.

Жена Чернова вновь пишет кандидатскую.

Сжигать старое тряпье, надевать новое.

У Розы сегодня необычайно вкусная бемберелла. Пра-здник. Под белым фартуком — парадное платье с брошью из слоновой кости.

Чернов в первый раз в жизни покупает билет на бой быков.

У тореадора аппендицит. Три человека на лошадях отталкивают быка от «Скорой помощи». Храбрый полицейский выбегает на арену, чтобы добить быка резиновой дубинкой. Тореадор, превозмогая боль, эффектно кланяется публике.

Чернову возвращают деньги за билет.

Дорожает бензин, падают цены на нефть.

Давай, Чернов!

Зимний аргентинский ветер выхватывает письма из не-запертых почтовых ящиков. Накрапывает дождь. За ночь прошло семь вариантов дождя. Ветер уносит письма в океан. Среди них — два письма из Москвы. Чернов прикидывает скорость ветра и прощается с письмами. Хотя, если повезет, письма могут принести.

Чернов входит в подъезд — ему кажется, что он ошибся домом. Вместо зеркала в коридоре — огромное жирное пятно — зеркало сняли, чтобы покрасить стены полезной для здоровья краской. Чернов причесывается перед темным пятном, развлекаясь тем, что вспоминает свое отражение.

Чернов пьет кофе, снимает ботинки и смотрит на океан. Чернов редко обращает на него внимание — как-будто это зонтик жены или картина на стене. Чернов включает телевизор — там показывают китов.

Кит плывет по океану. Чернов задергивает шторы, садится в кресло, на русском канале Чистые пруды, смелая москоская утка, историк Пряхин Виталий Игнатьевич, на кого-то злясь, рассказывает про Лермонтова. Чернов знает, что если отдернет штору, то увидит парус, а то и два. Двумя кнопками Чернов убирает Пряхина и Чистые пруды с экрана, ему хочется на Кутузовскую набережную. Все идет к тому, что придется ехать.

— Представляешь, когда я садилась в машину, ветер бросил на крышу письма из Москвы, — кричит жена.

— Какое счастье, — говорит Чернов. — Какое счастье!

 

 

 

Сайт создан в системе uCoz